MENU
Главная » Общество и политика » Россия

Миф о "лапотной нецивилизованной" России

Крестьянская обувь


Для сравнения — немецкая крестьянская обувь, бытовавшая в Восточной Пруссии (а также в ряде стран балтийского побережья), а также отрывки из путевых заметок Фрнвизина и Карамзина.


Это продажа картошки в центре Кенигсберга. Фермеры привезли её в город на рынок. Обратите внимание на деревянную обувку. Без толстых носков носить такую весьма неудобно — груба, трёт.


А вот кадр из довоенной немецкой киносъемки

Как видим, топают с удовольствием прусские крестьяне в малоудобной деревянной обуви - потому как везде - и у нас, и у них, крестьяне кожанную обувь берегли (пока не появилась дешевая резиновая обувка). То есть, носили что попроще и подешевле.


Ну и, наконец, по поводу легенды о передовой Европе XVIII века и отсталой Росии.
 
 

Отрывки из путевых заметок Фонвизина

 
<...> Поутру приехали мы в Росзиттен переменять лошадей. Росзиттен есть прескверная деревнишка. Почмейстер живет в избе столь загаженной, что мы не могли в нее войти.

<...> Обедали мы в деревнишке Саркау очень плохо. <...> 30-го прибыли мы в Кенигсберг.
Я осматривал город, в который от роду моего приезжаю четвертый раз. Хотя я им никогда не прельщался, однако в нынешний приезд показался мне он мрачнее.

<...> Всего же больше не понравилось мне их обыкновение: ввечеру в восемь часов садятся ужинать и ввечеру же в восемь часов вывозят нечистоты из города. Сей обычай дает ясное понятие как об обонянии, так и о вкусе кенигсбергских жителей.

31-го в девять часов поутру вынес нас Господь из Кенигсберга. Весь день были без обеда, потому что есть было нечего. Ужинали в Браунсберге очень дурно.

<...> Ночевать приехали мы во Франкфурт-на-Одере <...>, и трактир попался скверный. Нас, однако ж, уверяли, что он лучший в городе. <...>

Проснувшись <...> очень рано, ни о чем мы так не пеклись, как скорее выехать. Обедали мы в Милльрозе и так и сяк...

<...> 9 приехали в город Герцберг, где обедали очень плохо. Ночевали в городе Торгау...

<...> Тут попринарядились, чтобы въехать в Лейпциг...
 

Нюрнберг, 29 августа (9 сентября) 1784
 
Из журнала моего ты увидишь, что от самого Лейпцига до здешнего города было нам очень тяжко. Дороги адские, пища скверная, постели осыпаны клопами и блохами.

<...> Вообще, сказать могу беспристрастно, что от Петербурга до Нюрнберга баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь во всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах, словом: у нас все лучше и мы больше люди, нежели немцы.

После обеда <...> возили нас на гульбище <...>.

Все немецкие гульбища одинаковы. Наставлено в роще множество столиков; за каждым сидит компания и прохлаждается пивом и табаком. Я спросил кофе, который мне тотчас подали. Таких мерзких помой я от роду не видывал — прямое рвотное. По возвращении домой мы потчевали компанию чаем, который немцы пили, как нектар.
 

<Италия > 5 октября 1784
 
Боцен <...> лежит в яме. <...> Жителей в нем половина немцев, а другая итальянцев.

<...> Образ жизни итальянский, то есть весьма много свинства.
Полы каменные и грязные; белье мерзкое; хлеб, какого у нас не едят нищие; чистая их вода то, что у нас помои. Словом, мы, увидя сие преддверие Италии, оробели.

<...> После обеда ходил я к живописцу Генрицию смотреть его работу; а от него в итальянскую комедию. Адский Театр. Он построен без полу и на сыром месте. В две минуты комары меня растерзали, и я после первой сцены выбежал из него, как бешеный.

<...> Ввечеру был я на площади и смотрел марионеток. Дурное житье в Боцене решило нас выехать из него.

<...> Поутру, взяв почту, отправились из скаредного Боцена в Триент <...>, который еще более привел нас в уныние. В самом лучшем трактире вонь, нечистота, мерзость...

<...> Мы весь вечер горевали, что заехали к скотам.

<...> Не понимаю, за что хвалят венецианское правление, когда на земле плодоноснейшей народ терпит голод. Мы в жизни нашей не только не едали, даже и не видали такого мерзкого хлеба, какой ели в Вероне и какой здесь все знатнейшие люди едят. Причиною тому алчность правителей. В домах печь хлебы запрещено, а хлебники платят полиции за позволение сносную мешать муку с прескверною, не говоря уже о том, что печь хлебы не смыслят.

Всего досаднее то, что на сие злоупотребление никому и роптать нельзя, потому что малейшее негодование на правительство венецианское наказывается очень строго. Верона город многолюдный и, как все итальянские города, не провонялый, но прокислый. Везде пахнет прокислой капустой.

С непривычки я много мучился, удерживаясь от рвоты. Вонь происходит от гнилого винограда, который держат в погребах; а погреба у всякого дома на улицу и окна отворены.

<...> Семка мой иначе мне о них <итальяниах> не докладывает, как: пришли, сударь, нищие. Правду сказать, и бедность здесь беспримерная: на каждом шагу останавливают нищие; хлеба нет, одежды нет, обуви нет. Все почти наги и так тощи, как скелеты. Здесь всякий работный человек, буде занеможит недели на три, совершенно разоряется. В болезнь наживает долг, а выздоровеет, едва работою может утолить голод. Чем же платить долг? Продаст постель, платье — и побрел просить милостыню. Воров, мошенников, обманщиков здесь превеликое множество; убийства здесь почти вседневные.

<...> Итальянцы все злы безмерно и трусы подлейшие. <...> Честных людей во всей Италии, поистине сказать, так мало, что можно жить несколько лет и ни одного не встретить. Знатнейшей породы особы не стыдятся обманывать самым подлым образом.

<...> В Италии порода и титла не обязывают нимало к доброму поведению: непотребные дома набиты графинями. <...> Из Ливорно воротились мы опять в Пизу, откуда <...> приехали в Сиену.

<...> Отобедав, выехали мы из Сиены в 4 часа и всю ночь ехали. 16 завтракали мы в местечке Аква-пенденте.

В комнате, которую нам отвели и коя была лучшая, такая грязь и мерзость, какой, конечно, у моего Скотинина в хлевах никогда не бывает. <...>

Ни плодороднее страны, ни голоднее народа я не знаю...
 

<Франция>. Монпелъе, 31 декабря 1777

 

Мы здесь живем полтора месяца. <...> Обедаем дома, но я не всегда, потому что зван бываю к здешним знатным господам, а жена обыкновенно обедает дома. Здесь нет обычая звать дам обедать, а ужинать зовут. В пятом часу всякий понедельник ходим в концерт, а оттуда ужинать к графу Перигору. Концерт продолжается до восьми часов...

За стол садятся в полдесята и сидят больше часа. Стол кувертов на семьдесят накрывается. Граф Перигор дает такие ужины три раза в неделю: в понедельник <...>, среду <...>, пятницу.

<...> Чтоб тебе подробнее подать идею о здешних столах, то опишу их просторно.
Белье столовое во всей Франции так мерзко, что у знатных праздничное несравненно хуже того, которое у нас в бедных домах в будни подается. Оно так толсто и так скверно вымыто, что гадко рот утереть. Я не мог не изъявить моего удивления о том, что за таким хорошим столом вижу такое скверное белье. На сие в извинение сказывают мне: «Так его же не едят» — и что для того нет нужды быть белью хорошему. Подумай, какое глупое заключение: для того, что салфеток не едят, нет будто бы и нужды, чтобы они были белы.

Кроме толстоты салфеток, дыры на них зашиты голубыми нитками! Нет и столько ума, чтобы зашить их белыми. <...> Возвращусь теперь к описанию столов. Как скоро скажут, что кушанье на столе, то всякий мужчина возьмет даму за руку и поведет к столу. У каждого за стулом стоит свой лакей. Буде же нет лакея, то несчастный гость хоть умри с голоду и с жажды.

Иначе и невозможно: по здешнему обычаю, блюд кругом не обносят, а надобно окинуть глазами стол и что полюбится, того спросить чрез своего лакея. Перед кувертом не ставят ни вина, ни воды, а буде захочешь пить, то всякий раз посылай слугу своего к буфету.

Рассуди же: коли нет слуги, кому принести напиться, кому переменить тарелки, кого послать спросить какого-нибудь блюда? а соседа твоего лакей, как ни проси, тарелки твоей не примет...

<...> Люди заслуженные, но не имеющие слуг, не садятся за стол, а ходят с тарелкой около сидящих и просят, чтобы кушанье на тарелку им положили. Как скоро съест, то побежит в переднюю к поставленному для мытья посуды корыту, сам, бедный, тарелку свою вымоет и, вытря какой-нибудь грязной отымалкой, побредет опять просить что-нибудь с блюд. Я сам видел все это и вижу вседневно при столе самого графа Перигора. Часто потому не сажусь я ужинать <...>, а своему слуге велю служить какому-нибудь заслуженному нищему.

<...> Поварня французская очень хороша: эту справедливость ей отдать надобно; но <...> услуга за столом очень дурна. Я когда в гостях обедаю (ибо никогда не ужинаю), принужден обыкновенно вставать голодный. Часто подле меня стоит такое кушанье, которого есть не хочу; а попросить с другого края не могу, потому что слеп и чего просить — не вижу.

Наша «русская» мода обносить блюда есть наиразумнейшая.

В Польше и в Немецкой земле тот же обычай, а здесь только перемудрили. Спрашивал я и этому резон: сказали мне, что для экономии: если-де блюды обносить, то надобно на них много накладывать кушанья. Спрашивал я, для чего вина и воды не ставят перед кувертами? Отвечали мне, что и это для экономии: ибо-де примечено, коли бутылку поставить на стол, то один всю ее за столом и вылакает; а коли не поставить, то бутылка на пять персон становится.

Подумай же, друг мой, из какой безделицы делается экономия: здесь самое лучшее столовое вино бутылка стоит шесть копеек, а у нас какое мы пьем[2] — четыре копейки. Со всем тем для сей экономии не ставят вина в самых знатнейших домах. Клянусь тебе по чести моей, что как ты живешь своим домиком, то есть как ты пьешь и ешь, так здесь живут первые люди; а твоего достатка люди рады б к тебе в слуги пойти.

Отчего же это происходит? Не понимаю. У нас все дороже; лучшее имеем отсюда втридорога, а живем в тысячу раз лучше. Если б ты здесь жила, как в Москве живешь, то тебя почли бы презнатною особою.

<...> Перстень мой, который вы знаете и которого лучше бывают часто у нашей гвардии унтер-офицеров, здесь в превеликой славе. Здесь брильянты только на дамах, а перстеньки носят маленькие. Мой им кажется безмерной величины и первой воды. Справедлива пословица: в чужой руке ломоть больше кажется. <...> Перестаю писать для того, что пришел к нам обедать и Зиновьев уже принесли кушанье."

 
 

"Я видел Лангедок, Прованс, Дюфине, Лион, Бургонъ, Шампань. Первые две провинции считаются во всем здешнем государстве хлебороднейшими и изобильнейшими. Сравнивая наших крестьян в лучших местах с тамошними, нахожу, беспристрастно судя, состояние наших несравненно счастливейшим. Я имел честь вашему сиятельству описывать частию причины оному в прежних моих письмах; но главною поставляю ту, что подать в казну платится неограниченная и, следственно, собственность имения есть только в одном воображении. В сем плодоноснейшем краю на каждой почте карета моя была всегда окружена нищими, которые весьма часто, вместо денег, именно спрашивали, нет ли с нами куска хлеба. Сие доказывает неоспоримо, что и посреди изобилия можно умереть с голоду."

- из писем Фонвизина своему другу Петру Ивановичу Панину (1721-1789), генералу в отставке.
 

Даже Карамзин не удержался


Изначально Карамзин писал свои путевые заметки для публикации (в отличие от Фонвизина, писавшего личные письма), поэтому он старался останавливаться на этнографической составляющей описываемых мест, и старался быть вежливым и занятным, и тем не менее даже у вежливого Карамзина (поехавшего, похоже, на "спонсорские" деньги друзей массонов ) мы встречаем:
 
///как нам сказали, что прусские корчмы очень бедны, то мы запаслись здесь хорошим хлебом и вином.///

///В прусских корчмах не находим мы ни мяса, ни хорошего хлеба. ///

///Места пошли совсем не приятные, а дорога худая. ///

///Выехав из Кенигсберга, еще не видал я порядочно одетого человека. Двое играли в биллиард; один — в зеленом кафтане, диком камзоле и в сальном парике, человек лет за сорок, а другой — молодой человек в пестром кургузом фраке; первый играл очень худо и сердился; а другой хотел над ним шутить, смеялся во все горло при каждом его промахе, поглядывал на нас и в зеркало и оправлял беспрестанно свой толстый запачканный галстук. Карикатура за карикатурою приходила в трактир, и всякая карикатура требовала пива и трубки.///

///Лишь только вышли мы на улицу (в Берлине), я должен был зажать себе нос от дурного запаха: здешние каналы наполнены всякою нечистотою. Для чего бы их не чистить? Неужели нет у берлинцев обоняния?///

///Нравственность здешних жителей прославлена отчасти с худой стороны. Господин Ц. (знакомый Карамзина, живший в Берлине. — Авт.) называет Берлин Содомом и Гомором; однако ж Берлин еще не провалился, и небесный гнев не обращает его в пепел. В самом деле, г. Ц забыл, что во всех семьях бывают уроды и что по сим уродам нельзя заключать о всей семье. Мудрено и людям считаться между собою в добродетелях или пороках, а городам еще мудренее.

Говорят, что в Берлине много распутных женщин; но если бы правительство не терпело их, то оказалось бы, может быть, более распутства в семействах — или надлежало бы выслать из Берлина тысячи солдат, множество холостых, праздных людей, которые, конечно, не по Руссовой системе воспитаны и которые по своему состоянию не могут жениться.///
 
 

Отзывы о России иностранца – Пайпса, далеко не русофила

 
Не только в одной Ирландии, но и в тех частях Великобритании, которые, считается, избавлены от ирладской нищеты, мы были свидетелям убогости, по сравнению с которой условия русского мужика есть роскошь., живет ли он средь городской скученности или в сквернейших деревушках захолустья. Есть области Шотландии, где народ ютится в домах, которые русский крестьянин сочтет негодными для своей скотины." (1839 год)
 


Еще одно свидетельство англичанина, приводимое Пайпсом:
 
"Безо всяких колебаний говорю я , что положение здешнего крестьянства лучше положения этого класса в Ирландии. В России изобилие продуктов, они хороши и дешевы, а в Ирландии их недостаток, они скверны и дороги, и большая их часть вывозится из второй страны, между тем как местные препятствия в первой приводят к тому, что они не стоят такого расхода. Здесь в каждой деревне можно найти хорошие, удобные бревенчатые дома, огромные стада разбросаны по необъятным пастбищам, и целый лес дров можно приобрести за гроши. Русский крестьянин может разбогатеть обыкновенным усердием и бережливостью, особенно в деревнях, расположенных между столицами. " (1820 год)
 
 

Никто не отрицает наличия у наших крестьян лаптей


Да, наши крестьяне любили носить лапти. Их крестьяне любили носить деревянные колодки (не очень-то удобные, наверное).

У нас, с нашими большими расстояниями и погодными условиями, были плохие дороги. И что? И у них были времена, когда ездить там было хуже чем в России.

Европейцы носятся со своими европейскими деревянными колодками, — ах, ах! Традиция! Делают их стилем, как в Голландии,  где называют их кломпами.

Эта обувь стала даже "фишкой" в национальной культуре. Впрочем, обувь не чисто голландская, — она была распространена по всему Балтийскому побережью, куда заходила немецкая Ганза.

Klomp  - слово германского происхождения, распространено во всех германских языках из прагерманского Klumpo, куда оно пришло из латинского - от  globus - глина.. кусок глины, ком глины...

Настоящие же крестьянские башмаки вырезали из цельного куска дерева. Такая обувь была жутко тяжелой и неудобной, моментально набивала мозоль на пятке и синяк на подъеме, ходить в них было сложно, словно на ходулях. А ведь крестьянам приходилось в любую погоду работать в поле или хлеву, и никакие сапоги не выдерживали таких нагрузок.

А к нашим удобнейшим лаптям эти, якобы "культурные", относятся с презрением, и каждый раз подсовывают фотографии с лаптями, как свидетельство нашей "дремучести".
 
Источники: foto-history.livejournal.com, собрание соч. Фонвизина в эл. виде: www.rvb.ru/18vek/fonvizin/toc_vol_2.htm
Категория: Россия | Добавил: SNEG (26.06.2015) | Автор: Анатолий Белов E W
Просмотров: 382 | Теги: Европа, этнография, россия, обувь, лапти | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0

 
Похожие материалы из раздела "Общество и политика"
по ключевым словам материала (тегам)  
 
 
Общество
 

 
Последние добавленные материалы в основных разделах:
  Общество и политика   Наука и образование Домашний очаг
 
  
 
 
avatar